//

              «магия должна служить человеку, а не человек магии»

Андерс слышит об этом каждый раз, как мальчишкой пробегает мимо деревенской церквушки и останавливается посмотреть на проповедника в грубых, потерявших былую белизну одеждах; миссионер по призванию и местный сумасшедший в глазах смеющегося юнца — его разговоры о страхе перед магией и праведное благоговение перед Создателем давно уже ничего, кроме беззлобного смеха, не вызывают.

Слышит в собственном трепетном шепоте едва шевелящихся губ, когда магический огонь обволакивает дрожащие пальцы, подобно ласковому податливому зверьку, что умещается у него в ладони. Но у того зверя оказываются острые клыки и цепкие когти, и первый сноп искр срывается в порыве неудержимой — пугающей до немоты, на самом деле, — силы, оседая на застланном сухой соломой полу сарая, и языки пламени стремительно поглощают опорные балки.

Об этом ему говорят храмовники в громоздких доспехах, на блестящей поверхности которых играют ослепляющие блики заходящего весеннего солнца, пока еще по-юношески тонкие запястья болят под тяжестью кандалов и громоздких цепей. В тот момент Андерс осознает, что холод стали внушает ему страх намного больший, чем возможность заживо сгореть по собственной глупости.

Даже Первый Чародей — и тот неспособен на что-то, кроме повторения церковных проповедей, неумело чередуя их с обещаниями: здесь, в Цитадели Кинлоха, ему помогут, научат держать эту непомерную мощь, скрывающуюся в кончиках его пальцев, под контролем и проследят, чтобы впредь обошлось без несчастных случаев, способных поставить под угрозу не только жизни неповинных горожан, но и его собственную. Андерс слишком юн, чтобы называть старика лицемером, но уже в тот момент что-то в сказанном настораживает; описать то чувство, зарождающееся где-то в груди с фантомным холодом, от которого немеют кончики пальцев, не слушаются конечности и спирает дыхание, представляется невозможным.

Тонкая мантия видится ему робой заключенного, а обещания не сходятся с той действительностью, что предстает испуганному взгляду.

Круг предлагает защиту и новый дом, но почему стражи кладут руку на эфес меча каждый раз, как он проходит мимо массивных дверей? Старшие Чародеи говорят о благе, которое принесет новичкам обучение и контроль над собственными еще не до конца осознаваемыми возможностями, но с библиотечных полок исчезают книги о запретной магии и пресекаются любые вопросы и разговоры.

Магия должна служить человеку, но Андерс служить воле церкви и ее псов не желает.

            — я так понимаю, маг, что ты борешься против угнетения.
           — я избегаю угнетения. это не одно и то же, верно?

Его ловят. Снова. Ведут по длинным коридорам, в которых знакома наизусть каждая мелочь от однотипных, на первых взгляд, статуй до едва заметного скола на узорчатой арке дверного проема — так с одним неверным жестом или словом заклинание выходит из-под контроля, эту силу не удержать, но всегда можно найти для нее безопасный выход. Невозможно сохранять лицо, когда тяжко вздыхает Первый чародей и качает головой, прежде чем перевести взгляд на неудачливого беглеца, и сама собой расцветает виноватая улыбка на юношеском лице. Привычно пожимает плечами Андерс, несмотря на крепкую хватку закованной в сталь перчатки на локте, как бы отвечая на так и не озвученный вопрос: «Так вышло». Идеальная гармония наивности и наглости, что вновь будет прощена — он ведь слишком молод, в крови горит азарт и напрочь отсутствует страх, и наказывать за такое усмирением — излишняя жестокость.

Какой это уже раз? Четвертый? Пятый? Андерс сбивается со счета, но наверняка знает — последней та попытка не станет.

Андерс знает — вопреки расхожему мнению прочих соратников Круга, — когда необходимо притормозить, дать себе возможность выдохнуть и подготовиться к следующему раунду. Отточить мастерство в старых стенах башни, открыть пару новых книг, тех, до которых никак не доходили руки. Найти кого-то, за кого можно держаться в этой проклятой тюрьме, чтоб не сойти с ума до следующего побега. За кем вскоре готов будешь рвануть в Киркволл, не желая снова оставаться в одиночестве — с лихвой хватило в детстве.

Некоторые ученики Цитадели, сами еще помнившие о том, каково там, на свободе, после очередного неудавшегося побега приветствовали Андерса как этакого народного героя, которому хватило смелости выступить против правил. Другие предпочитали закрыть глаза на выходки еще-мальчишки, который рано или поздно обязан смириться с положением и понять, что выхода из Цитадели Кинлоха нет. И зачем бежать, если в стенах башни можно безопасно жить в тепле и обучаться азам магии, не боясь причинить кому-либо вред, — благая идея, и после вновь неудавшегося побега, заточенный в подземных казематах, куда едва попадает солнечный свет, Андерс почти готов признать, что толк в ней есть. Но в «теплом доме» столько решеток, отсекающих учеников и магов от того мира, что цветет каждую весну, что живет и дышит, и не ступить шагу без пристального надзора тюремщика.

Андерс не видит смысла переубеждать тех, кто привык жить в удобном загоне под присмотром бдительных пастухов, но сделает все возможное, чтобы для него Круг и Цитадель остались лишь ночными кошмарами.

—

В Амарантайне все закончится — странная уверенность, объяснить которую Андерс неспособен даже самому себе. С разбитой филактерией оставит его страх усмирения, а Круг лишится над ним власти, и свобода перестанет быть просто мечтой, толкающей вперед. Финальный побег, потому что иной возможности больше не представится.

Впрочем, насчет кошмаров он тоже не ошибся — те пришли с обжигающей едкой кровью, зараженной скверной. Малая цена за то, чтобы раз и навсегда избавиться от влияния Церкви и храмовников и перестать испытывать страх за собственную жизнь даже, казалось бы, в «безопасных стенах» Кинлоха. Среди Стражей магия не кажется проклятием, как всю жизнь убеждала Церковь, и впервые за долгое время Андерс может вспомнить, каково это, не стремиться сорваться с места, бежать так далеко, как только возможно, в надежде найти пристанище, где его происхождение и навыки не будут иметь значения.

«Ты познал угнетение, но теперь свободен. Теперь ты должен помочь освободиться тем, кого по-прежнему угнетают»

Как и многие духи, еще не успевшие предаться страстям и обратиться в желающих занять драгоценный магический сосуд демонов, Справедливость по-хорошему наивен со своей верой в светлое для всех магов будущее. Но чем дальше заходят их разговоры, чем чаще дух упоминает тех, кто заслуживает свободы, тем сложнее Андерсу отмахиваться и искать отговорки, причины, по которым его не должна волновать судьба оставшихся в Круге магов. Они сами избрали этот путь, никто не держал их в четырех стенах — что мешало им последовать его примеру и сбежать? С каждым разом звучит все более фальшиво, Андерс и сам не уверен, что ему так плевать на чародеев, запертых в Цитадели.

Они боятся: храмовников, гнева Церкви, ритуала усмирения, которому многие предпочтут смерть. И если каждому из этого бессчетного количества магов нужен кто-то, кто укажет другой путь — Андерс станет им. Но не один.

            — «я контролирую его». так ты говорил?

Серые Стражи не станут укрывать у себя одержимого.
[Перед глазами — пепелище, во рту привкус крови, а нос щекочет отголосок лириума — кажется, один из них был храмовником. Он не хочет смотреть на тела Стражей у ног, на расплавленную сталь, и позже никогда не примет свой — их со Справедливостью — поступок, но никогда не забудет свершенного.]
Серые Стражи не станут укрывать у себя предателя и убийцу.
[Они не хотели — они жаждали мести.]

Киркволл — олицетворение того, с чем они борются — заточенные в тюрьме рабов маги, цепи на каждом шагу и храмовники, опьяневшие от того страха, что вызывают одним своим появлением, опьяненные этой жуткой властью и возможностью вершить судьбы других, решая, кому суждено жить, а кто завтра падет от их меча. Бездействует Церковь, и Эльтина наивно верит, что еще может решать проблемы разговорами. Но тянутся годы, и новый багрянец покрывает улицы города, вынуждая убедиться лишь в одном.

Мира быть не может.