П-3 ничего не слышит, лишь испытывает нестерпимую боль от того, как лезвие тупого ножа врезается в барабанные перепонки каждый раз, когда до его ушей долетают обрывки фраз. Нет больше никакого ХРАЗа, и сказанное прежде «мы с тобой сдружились, Сережа» рассыпается серым пеплом на ветру, как и все, что было «до». Сергей пробует двинуться, дернуться, вырваться из коробки, в которую его запихнули, как только он перестал быть нужен.

Бесполезно.

В тот момент, пока еще не все нейроны переходят в особый режим, где-то на самой периферии сознания всплывает только одно слово — паскуда. Вопрос в том, кто именно: Захаров или он сам. Майор Нечаев прекратил считать свои косяки, когда их количество перевалило за полдюжины, но это уже не просто ошибка. Это крах.

Сережа открывает глаза и приступ кислотной эйфории уносит за собой в карамельно-розовый рай. Ощущение реальности вспыхивает искрами вместе с мерцающими яркими огоньками в небе над головой. Не существует никаких ни проблем, ни тревог, ни утратившего способность двигаться Дмитрия Сергеевича. Тепло разливается по коже, черноморское солнце, легкий влажный бриз, пенящиеся волны.

«Катька, а если я тебе роз куплю штук сто? Нет, двести!»

«Это ж куда мне так много?»

«А по одной за каждую причину, почему я так сильно тебя люблю».

Счастье. Кольца. Звон колоколов. Катя.

Приторная сладость затягивает так глубоко в нереалистичные грезы, что все основания покинуть этот мир становятся такими зыбкими и незначительными. И только голос, ставший неизменным ориентиром, не позволяет забыться.

Нечаев. Сергей. Сережа.

Возвращаться к выцветшей реальности все равно, что нырять голым в ледяную прорубь, даже мурашки на коже те же. Настоящий мир совсем не такой приятный, а холодный, противный, как вода из грязной лужи, которой тебя окатил какой-то мудак, принесшийся мимо на полной скорости на новенькой Волге. Нечаев усилием воли приоткрывает глаза и видит гладкое металлическое лицо, обрамленное светлой косой. О ней у него сохранился смутный образ, пара историй ХРАЗа да бабы Зины и мельком увиденная фотография, но даже так Сергей замечает, как же Близняшки на нее не похожи.

— Катя, — с трудом размыкая губы, говорит он, не рассчитывая, что его услышат.

Сознание снова проваливается в темноту, но уже не такую славную, а в ту, коих десятки было, когда отключался после боевых ранений. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем ощущает даже сквозь веки искусственный желтый свет. Мысли не выстраиваются стройным потоком, а беспорядочно мечутся, перебивают друг друга. Где он? Что случилось? Куда делся ХРАЗ? Что стало с Дмитрием Сергеевичем, в конце концов? Вместо ответов — вопросы, множащиеся в геометрической прогрессии. Ни одной живой души вокруг, только едва уловимый дух еще вчера исправно несущих свою службу рабочих.

Сергей крутит головой, пока наконец не упирается взглядом в поблескивающую хромом фигуру. Еще больше непонимания рождается где-то под ребрами.

— Блядь, — вырывается у Нечаева на автомате, — Железка поганая, ты куда меня утащила?

Нечаев силится встать, но ни руки, ни ноги его не слушаются, и вот он опять лежит, щекой касаясь твердой поверхности.