Когда Юми закрывала глаза, картинка плыла, и огромные ладони сжимали ее плечи. Запах горящего пороха завис облаком – вокруг волос, вокруг плеч, - и впитывался в ее первоклассный костюм за сорок тысяч йен. Лицо напротив – с грубой кожей, колючей щетиной, древней силой в глубоких черных глазах – было последним, что она увидела, а последним, что услышала – дыхание двух негодяев. Они окружили ее, и даже теперь, когда душа пыталась сорваться с кожи, смыкались клеткой.

Жаль.

Она хотела бы видеть четче – окруженное ореолом света лицо – грубое, смешное, преисполненное достоинства и смерти, и эти губы она хотела бы ощутить – хотя бы раз.

И еще.

Еще она.

Юми хотела бы слышать голос Харуки, но не плач – нет! Она хотела бы слышать смех. Ее детка так мало смеялась, что это было почти преступлением. Ох, что за жизнь она ей подарила…

Вместо этого она слышала тяжесть чужих грехов – будто должна была забрать их с собой. Будто обязана была. О, нет-нет-нет, даже не надейтесь! Вы, двое, будете прокляты, как будет проклята она за эти крошечные слезы, бегущие по розовым щекам ее дочери. Все они – Юми, Джингу, и Акира – пожнут то, что посеяли. Не будет сна, не будет счастья, не будет жизни. Она заберет с собой не их грехи, нет. Она заберет их самих.

---

Когда Юми открывала глаза, не было ничего. В кромешной темноте, в которой она, точно эмбрион, неторопливо вращалась, не было ни единого звука. Больше нет. В этом неподвижном ничто ей было поначалу было почти спокойно. Увы, маленький огонёк, возникший в ее груди в момент смерти, так и не нашел мудрости потухнуть.

Темнота постепенно отступила.

На ее место встала белая плитка. Тишину заменил писк датчиков. Любовь заменило что-то другое, о чем она еще не имела понятия.

Для того, чтобы действовать, ей не нужно было никакого понятия.